Кроме пяти больших уже описанных садов, находившихся около Петербурга, в первой половине XVIII в. было немало более мелких. Судить о действительном количестве и состоянии их довольно трудно, потому что граверы считали долгом приукрашивать существовавшие и изображать не существовавшие щ всех участках, где это было возможно.
Так, на известном Махаевском плане (1737) изображены сотни садов, но отнюдь нельзя ручаться, чтобы они существовали в действительности; на воспроизведенном вырезке этого плана виден сад-лабиринт, но сомнительно, существовал ли он в этом виде. Сад у Аничкова дворца, несомненно, имелся, как и у дома Бестужева-Рюмина (впоследствии — Пажеский корпус), но многочисленные сады, изображенные дальше по Садовой, едва ли существовали.
Интересный рисунок Махаева, находящийся в собрании князя Долгорукова, изображает удивительные сады по реке Мойке, но сведения об устройстве их весьма ничтожны. Во всяком случае остатками являются сады сиротских институтов, расположенных на месте, принадлежавшем когда-то Разумовскому, и сад князя Юсупова, место, которое застроено домами Военного министерства, т. е. Военно-судным управлением и Интендантской академией, т. е. бывшим Запасным дворцом.
О виде этих садов можно составить себе представление главным образом по гравюрам Махаева и нынешнему состоянию садов подмосковной усадьбы — Кусково, являющейся наилучше сохраненным садом XVIII в.
На гравюрах Махаева изображен прежде всего великолепный сад графини Бестужевой на Каменном острове, устроенный ок. 1746 г. При рассматривании этих гравюр ясно, что главное внимание обращено не на сад, а на постройки. В высшей степени характерен этот переход от равноценности дворца и парка (Версаль и вилла д’Эсте), и даже преимущественного значения парка (вилла Ланте в Баньайе и Шантийи), к преобладанию значения красоты дворцов и павильонов над красотой сада, что наблюдается при переходе от Франции и Италии, где садовая архитектура процветала уже давно, к Германии и России, где она была относительной новостью.